Братья и сестры. Тетралогия [Литрес] - Фёдор Александрович Абрамов

– Где – не видно – Федор Капитонович? Добро стережет?

– Хорошо, народ в деревне привелся, а кабы не было…

Лукашин, еле держась на ногах, присматривался, прислушивался к охающим и ахающим женщинам. Они были грязные, оборванные, обгорелые. По их бледным, перемазанным сажей лицам текли слезы. Черные, запекшиеся губы распухли. Он смотрел на них, вслушивался в их простые, наивные слова, и сердце его изнемогало от любви и ласки к этим измученным, не знающим себе цены людям…

– Эй, у кого горло не в порядке?

Из ручьевины, меж кустов, показался Мишка Пряслин. Мокрое, блестевшее лицо его блаженно улыбалось, с грязного подбородка капала вода.

Трофим Лобанов, черный, как обгорелый пень, облизал пересохшие губы и, не говоря ни слова, тяжело заколесил к ручьевине. За ним, обгоняя друг друга, кинулись остальные.

Возле Мишкиной ямки, вырытой в мшистом травнике, сбились в кучу. Счастливцы, подоспевшие первыми, пригоршнями черпали черную, замшелую жижу, жадно пили. Сзади на них напирали, теснили.

Трофим, растолкав женщин, плюхнулся на брюхо, заехал в колодец всей головой.

– Одичал – на чужчину-то! – полетела злая ругань. – Бабы, тащите его!

Варвара со смехом ухватилась сзади за Трофимовы штаны, потянула на себя. Тот упирался, отбивался ногами, урчал нутряным голосом:

– Отстань, кобыла!

– Экое дурачье, – усмехнулся Мишка, наблюдавший эту толчею со стороны. – Сбились как бараны. Мало тут воды?

Стали руками и ногами разрывать, расковыривать мох, делать новые лунки.

Когда утолили жажду, страшная усталость овладела людьми. Из ручьевины на вырубку шли, еле волоча ноги. Хотелось тут же пасть на моховину и не вставать.

Меж тем огонь не унимался. Обглодав хвою и листья, он теперь принялся за обугленные, просохшие стволы деревьев, которые не сумели оттащить с вырубки. На людей опять полетели сажа, искры, головни. Дымная, непроглядная хмарь по-прежнему крыла солнце. На левом краю все еще стонало и ухало. Там, должно быть, огонь прорвался через просеку. Но это было не страшно: мокрая ручьевина – надежная преграда. Справа огонь подбирался к Сухому болоту. Резко запахло горелым торфом.

Лукашин беспокойно взглянул на Степана Андреяновича:

– Болото не загорится?

– Не должно бы. Оно хоть и Сухим называется, а северный край мокрый.

Нетерпеливо начали разбирать топоры, лопаты – пора было отправляться домой.

– И чего она летает, окаянная? – вдруг недовольно проворчала Марфа.

– Кто, где? – заоглядывались женщины.

– Гляньте-ка, женки, – с изумлением сказала Варвара, – птица…

Действительно, метрах в ста от людей над вершиной высокой и тонкой, как мачта, сосны, росшей на краю болота, кружилась какая-то большая серая птица. Она то круто припадала к вершине, то, широко распластав крылья, взымала над нею.

– Чего-то там есть, зря летать не будет.

– Ну-ко, Мишка, у тебя глаза повострее, – толкнула Варвара Мишку.

Но Мишка и без ее просьбы, вытянув шею, напряженно всматривался в макушки сосны.

– Чего-то чернеет… – неопределенно сказал он.

– Да ведь это, бабы, гнездо у ей на дереве! – всплеснула руками Дарья. – Вот глупая, нашла место…

Сердобольная Василиса поднесла к глазам конец плата:

– Вишь вот, тварь бессловесная… Слова сказать не может, а мать – деток своих в беде не бросила…

Недалеко от сосны в воздухе взлетела и с треском рассыпалась горящая головня. Серая птица еще беспокойнее заметалась над их головами, да так низко, что Лукашин почувствовал на своих губах запах птичьего пера.

– Это она людей на помощь зовет, – вздохнула Дарья. – Ей-богу, бабы…

– Ну-ко, люди… жалко ведь… сгорят, – засуетилась Варвара.

– Срубить надо! – тряхнул головой Трофим и стал вынимать из-за ремня топор.

– С ума-то не сходи! – закричали на него женки. – Дерево упадет – что будет…

Трофим с обидой отошел назад.

– Нет лестницы… кабы лестница – снять можно.

– Эк вам далась эта птица, мало их сгорело сегодня… – начал увещевать разволновавшихся женщин Софрон Игнатьевич и не докончил.

Мишка Пряслин со всех ног бросился к сосне.

– Мишка, Мишка, куда? Вернись! – закричала Анна.

Мишка даже не оглянулся. Подбежав к сосне, он с ходу начал карабкаться по стволу. Но ствол был гладкий, тонкий, и едва он сделал несколько перехватов, как ноги его скользнули и он оказался на земле.

– Мишка, Мишка, не смей! – опять закричала мать.

Минуту спустя Мишка, цепко оплетая дерево руками, снова карабкался по стволу. Серая птица теперь кружилась над самой Мишкиной головой. Она взмывала кверху, тяжко хлопая огромными, с белым подбоем крыльями, падала вниз и, очертив круг-два над головой парня, снова устремлялась к вершине. «Скорей! Скорей!» – казалось, умоляла она. И Мишка лез и лез.

Люди, задрав головы, не сводили с него глаз.

Вдруг густая пелена дыма скрыла парня.

– Ми-и-ша-а… Ми-и-шка-а-а!

Анна рванулась вперед, но кто-то схватил ее сзади.

– Люди вы или нет! Птицу пожалели, а у меня…

Когда дым рассеялся, все с облегчением вздохнули. Мишка, сжавшись в комок, по-прежнему карабкался по стволу. На минуту он остановился, передохнул, махнул людям рукой, точно успокаивая их, и опять полез вверх. Теперь до вершины оставалось метра три. Но какие это были метры! Тонкая сосна под тяжестью тела выгибалась, качалась… А рядом бушевала разъяренная лава огня.

– Назад! Назад! – кричали все в один голос.

Кажется, только теперь дошло до каждого, какой опасности подвергался парень. Ведь достаточно одной искорке упасть на рубаху – и он вспыхнет у них на глазах, как свечка.

Опять повалил дым кверху. В багровых отсветах пламени зловеще вспыхнули белые подкрылья птицы.

– А-ай! – завопила Анна.

Настя схватила топор, кинулась к сосне. За ней бросились, с треском ломая сучья, другие. Рубили, оттаскивали кустарник, топтали огонь ногами, сбивали слегами, срывали мох лопатами.

– Ну, теперь не страшно, – сказал Лукашин, когда огонь отогнали саженей на десять от сосны.

Затем он отыскал глазами Настю. Она стояла у дотлевающего кустарника и, размахивая елкой, все еще расправлялась с огнем.

– Молодец, Настя!

Девушка приподняла голову, застенчиво улыбнулась и снова принялась хлопать елкой, поднимая вокруг себя целые снопы искр.

Мишка уже был у вершины.

Люди, столпившись у подножия сосны, посматривали вверх, восхищенно переговаривались:

– Достал-таки… Ну и парень!

И вдруг отчаянный вопль просверлил воздух:

– Ааа-а-а…

По свежей вырубке, широко раскинув руки, бежала обезумевшая от боли Настя. На ее спине бились языки пламени.

– Ложись! Ложись! На спину! – закричал Лукашин.

Он бросился ей наперерез, но упал, зацепившись ногой за коренья. Падая, он видел, как чьи-то руки схватили девушку, пригнули к земле.

Когда Лукашин подошел к людям, склонившимся над Настей, он с ужасом почувствовал запах горелого мяса. Она лежала, накрытая грязной одежиной, – лицом в землю, с неловко подогнутой, оголенной выше колена ногой. Судорожные подергивания тела, стон… Она была